v_panyushkin

Вам не кажется, что как то совсем с ума у нас посходили офицеры? То офицер милиции стреляет в магазине в людей. То другой офицер милиции жалуется на жизнь в блоге, как если бы был девушкой-студенткой. То теперь вот еще офицер (на этот раз армейский) выбрасывает из окна двух девочек...
Я конечно понимаю, что офицеры тоже люди, могут сойти с ума, могут оказаться подонками. Но, по-моему, любая из вышеперечисленных историй в приличные времена, если бы и случилась, то раз в сто лет, поскольку офицеры по определению должны быть людьми выдержанными и дисциплинированными.
А эти -- невротики какие то. Представляете, за ядерной кнопкой может сидеть невротик. Приказ стрелять может отдать невротик.
Так, впрочем, и происходит. Когда меня задерживали на марше несогласных, офицер ОМОН немедленно стал жаловаться, что у него маленькая зарплата и ныть, что вот мы в момент задержания выбили у них в автобусе окно, и теперь они замерзнут ехать домой в Воронеж без окна.
То есть я, будучи незаконно задержан, получив дубинкой по загривку, сижу и не ною. А он, двинув мне дубинкой -- ноет.

Особыми фломастерами дочь сначала разрисовала в комнате окно: на одной створке -- лето с морем и чайками, на другой -- зима со снеговиком и елкой.
На следующий день разрисовала зеркала.
На зеркале в прихожей написала: "Зеркало, которое висит в корЕдоре квартиры 26".
На зеркале в ванной написала: "Книга самая правдивая под названием зеркало".
Что-то у нее происходит такое в голове.

По-моему, на вопрос о том, применять или не применять смертную казнь, должен отвечать не Конституционный суд, а люди, умеющие оживлять мертвых.
Бог, в которого я верю, кажется, уже высказался по этому поводу в Нагорной проповеди.
Осталось спросить врачей-реаниматологов.

 Добрая женщина Лика Кремер только что принесла мне ноутбук. Не новый, но совершенно работающий. Мне как-то к слову пришлось рассказать Лике, что в отделении общей гематологии Федерального детского онкогематологического Центра, где я понемножку волонтерю, в холле стоит четыре стационарных компьютера. Но большинство детей не выходят из боксов и поэтому поиграть им не во что. Я это рассказал, а она взяла и принесла ноутбук, который валялся у нее дома, и она уже давно им не пользовалась, давно уже купила новый, ввиду того, что этот -- морально устарел. Вот же какие бывают люди! Ура!

Проклятая машинка несколько дней не пускала меня запостить про нашу новую девочку. Пойдите, пожалуйста на Rusfond.ru  помогите ей, если можете. Девочку зовут Ангелина. Тяжелый сколиоз. Кемерово. Ужасный город Кемерово. Дымящие градирни, газовые факелы. Кроме посещения девочки все оставшееся время просидел в гостинице. Даже здание драматического театра -- это типовое, серое советских времен здание областного театра.

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж 
Достоинство, что просит подаянья, 
Над простотой глумящуюся ложь, 
Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор, 
И девственность, поруганную грубо, 
И неуместной почести позор, 
И мощь в плену у немощи беззубой

И прямоту, что глупостью слывет, 
И глупость в маске мудреца, пророка, 
И вдохновения зажатый рот, 
И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг, 
Но как тебя покинуть, милый друг!

Шекспир. 66-й сонет

Я читаю удивительную книгу. Автора зовут Мария Беркович. Книга называется "Нестрашный мир". Книгу прислала мне Люба Аркус, главный редактор журнала "Сеанс". Они эту книгу готовят к публикации и просили меня написать что-то вроде аннотации, отзыва -- знаете, из тех которые помещают на обложке. И я потрясен.
Автор, кажется, совсем молодая женщина, дефектолог, работает с детьми-аутистами. Я ее никогда в жизни не видел, не знаю, худенькая она или пухленькая, высокая или маленькая. Не знаю, какого цвета у нее глаза и волосы. 
Она пишет про детей-аутистов, про свой опыт. Я могу приводить цитаты, кажущиеся мне поразительными, но не в этом дело. Она пишет, например: "Та любовь, с которой мы соприкасаемся, общаясь с "особыми" людьми, это не любовь, которую они излучают. Это наша собственная любовь". Мне эта мысль кажется именно что чудесной в том смысле, что я знал это, и не мог сказать. Но не в этом дело. 
Не в том дело, что Мария Беркович вставляет в книгу свои стихи весьма самобытные.
Не в том дело, что книга удивительно доверчива и вовсе не принимает в расчет того обстоятельства, что какой-нибудь интернетный циник может высказать по поводу этой книги свое "бу-го-га".
Дело в том, что когда я читаю книгу Марии Беркович "Нестрашный мир", у меня такое чувство, будто это сестренка пишет. Родная сестренка, которой у меня никогда в жизни не было. Младшая сестренка, которая может быть талантливее меня, добрее меня, терпеливее, трудолюбивее -- и я этому только радуюсь.
Мне даже кажется абсурдным оценивать литературные достоинства этой книги. Не станешь же всерьез думать о литературных достоинствах писем, которые тебе написала сестренка.

Лечу сегодня в Кемерово писать про горбатую девочку. В документах, подготовленных мне экспертом Русфонда, написано, что отец ребенка не признал и никак семье не помогает. И вот как хотите -- я не понимаю. Как можно оставить семью, с трудом, но понимаю. Как можно не общаться с ребенком, совсем уж с трудом, но понимаю тоже. Но как это можно не признать и не помогать -- понять этого я не могу.
Нет, я плохо объяснил. В фильме "Чужой" существо это инопланетное плюется какой-то синей слизью, и я не понимаю, как у этого существа устроены внутренние органы, что вырабатывают синюю слизь. Вот точно так же не понимаю я и про устройство внутренних органов этого кемеровского парня. 

 Полдня провел в коридоре у кабинета высокого онкологического начальника, от которого зависит, дать или не дать моей маме лекарство, которого я никогда, ни за что не смогу купить. Ну, то есть, если продам квартиру, где живет вся моя семья, то на несколько месяцев купить смогу, а так -- нет.
Смешное чувство: сижу этакий сапожник без сапог. Если скромно посчитать, сколько денег я лично (не фонд, а я) собрал за все эти годы, то получится миллионов пять долларов, не меньше. А вот сижу и думаю: даст онкологический начальник лекарства бесплатно или не даст? По закону должен дать. На практике -- не дают.
И рядом со мной в очереди сидят еще десять человек таких же как я. Даже еще хуже -- это, как правило, сами больные. У моей мамы есть кто-то (папа и я), кто сидит вместо нее в очередях к чиновникам, пока на лежит дома, смотрит телевизор или играет с котом. Но не у всякого онкологического больного есть родственник способный или готовый проводить рабочие дни в очередях к медицинским чиновникам. Не одну очередь. Десятки очередей.
Сижу четыре часа. Половину очереди я пропустил вперед себя, потому что я здоровый молодой мужик, могу подождать еще, а люди в обмороки падают.
И вот о чем я думаю: ведь не сразу онкологиченские больные становятся такими немощными, и больные гепатитом С не сразу начинают загибаться, и ВИЧ+ не сразу заболевают саркомой Капоши. Почему же каждый теплит свою маленькую надежду? Сидит и надеется, что спасительное лекарство дадут именно ему. Где, черт бы их побрал, общественные организации, представляющие миллионные армии раковых больных, гепатитных, вичовых? Не карманные общественные организации, устроенные минздравом или фармкомпаниями, а настоящие?
Как объединить этих людей? Как объяснить им, что они вроде пролетариев -- терять им нечего, а приобрести они могут весь мир, жизнь они могут приобрести на долгие-долгие годы?
Нет, сижу точно так же как все в очереди и надеюсь потихонечку, что именно мне дадут несколько бесплатных ампул.

Страна хоронит Япончика так, как будто он народный герой или известный артист, или писатель. Новость о похоронах его стоит в топах яндекса, и все на свете СМИ про похороны эти сообщают, и даже официальные лица дают комментарии. 
Мне как "демшизе" и "либерасту" положено было бы написать, будто это потому так, что страна у нас бандитская и режим у нас бандитский, и милиция у нас бандитская.
Но нет. Это на Сицилии и то сорок лет назад власть была бандитская, то есть подчинялась бандитским законам, а не законам Итальянкой Республики. Но законам, слышите? 
Во всех новостях про Япончика есть небольшая подробность: саперы проверили Ваганьковское кладбище. Не ребята япончика проверили, как в фильме "Крестный отец", а армейские или там эмвэдэшные саперы. Боятся. Можно ли считать сильной и боеспособной армию или милицию, если они боятся бандитских разборок?
Вооруженные силы страны боятся взрывов на похоронах бандита. Криминальная война может начаться, и этого боятся вооруженные силы страны, то есть власть. И СМИ. И граждане, раз поднимают новость про Япончика в топы.
Вами движет страх, ребята. Вы все время чего-то боитесь.

"Беда в том, что большинство инструментов квадратные, а музыка круглая".

И еще:

"Диснейленд -- это Вегас для детей. Это никакая не пища для воображения. Это просто огромная распродажа бесполезного барахла".

Читая книгу интервью Тома Уэйтса

 Прочел новую книжку Дины Рубиной "Белая голубка Кордовы". Про человека, который подделывает картины великих мастеров. В конце он уничтожает все  свои инструменты, холсты, мольберты -- все, что могло бы свидетельствовать о его занятиях живописью. Он делает это, "Чтобы сохранить ценность множества превосходных полотен, которые подписал не своим, а чужими знаменитыми именами, и которые находятся сейчас в музеях и частных коллекциях в разных странах. Чтобы их не выкинули на помойку люди -- эти жалкие снобы и невежды, ничерта не понимающие в искусстве".
И то сказать: вот висит в музее поддельный Леонардо, которого принято считать подлинным. И тысячи искусствоведов по всей земле восхищаются тем, как движется свет на картине, и тем, как складки одежд выражают особое леонардово пространство-время. А узнай они завтра, что картина поддельная, действительно же выкинут на помойку. Но разве перестал двигаться на картине  свет от того, что это не Леонардо? Разве перестали складки одежд выражать пространство-время? 
Жалкие спекулянты.

 Вот выдающиеся наши писатели сходили к премьеру Путину. Поганенько сходили, надо сказать. Героем встречи считается Архангельский, задавший вопрос про Ходорковского и про Подрабинека. Смело, конечно, было, но перевести вопросы Архангельского можно так: "Уважаемый ВВ, не будете ли так любезны объяснить еще раз, с какою именно воспитательной целью нас тут нагнули раком?"
Приятно выглядят Улицкая, Быков и Прилепин, от приглашения премьера отказавшиеся. Правда формулировка отказа слабовата: дескать неловко же в день рождения задавать премьеру острые вопросы. Какие, интересно, они хотели бы задать вопросы, если б у премьера не день рождения? "Какого хрена, Владимир Владимирович, вы разрушаете нашу Родину?" "Откуда у вас на руке такие дорогие часы?"
По-моему, так отказаться надо было, но не с формулировкой про день рождения. А с формулировкой: не о чем мне говорить с вашим премьером. 
Вот так бы я отказался. Но меня никто даже и не позвал.
И горько понимать, что не позвали меня не потому, что я такой смелый, принципиальный и оппозиционный. А просто потому, что не написал ничего выдающегося. 

Я пишу для Российского Фонда помощи о больных детях больше десяти лет. Каждый месяц. Я видел тысячу детей, которым угрожала смерть. Я разговаривал с ними, играл с ними, держал их за руки, кормил их с ложки, учил их лазать по деревьям. Троих из них я любил. Двое из этих трех умерли. Умирали и другие. Я никогда не бывал ни у кого из погибших детей на похоронах. Я старался думать о хорошем: о тех детях, что выжили, вылечились, спасены. Я старался, но раз за разом меня мучил вопрос, зачем, за что они страдают? Почему всемогущий Господь не хочет попустить всем детям на Земле просто расти здоровыми и счастливыми, играть в мячик, учиться арифметике? И мне некому было задать этого вопроса.

Я приезжал в маленький среднерусский город. Там жил мальчик, у которого в доме случился пожар, и ребенок обгорел так, что нельзя было признать в нем человека. Я держал малыша за руку, шершавую от шрамов, как акулий плавник, расспрашивал родителей малыша об обстоятельствах пожара, не мог уложить в голове, как это так они спасли из огня шубу и не спасли ребенка. Я говорил с ними и не знал, как простить их легкомыслие. А простить нужно было, мое дело было помогать им, а не судить их. И мне некого было спросить, как простить людей, которые из горящего дома выносят первым делом вещи, а не сына.

В южно-русском городе я видел девочку, больную гемофилией. Обычно гемофилией болеют мальчики, им бесплатно выдают лекарства для свертывания крови. Девочки гемофилией почти никогда не болеют, эта в России единственная. И в государственном реестре лекарственных средств не предусмотрено для этой девочки жизненно необходимого препарата. Пока девочка была маленькая, ее мама возила для дочери лекарство контрабандой. Но потом девочка подросла, у нее началось «обычное женское месячное», и лекарств для свертывания крови понадобилось столько, что контрабандой через границу не провезешь, и никаких денег не напасешься. Я писал о ней и мне некого было спросить, как быть гражданином страны, где безразличный таможенник решает, жить девочке или умереть.

Я много чего видел. Я видел мальчика, который превращался в собаку. Я видел девочку, ставшую жертвой омерзительного насилия: ей было три года, она рассказала мне, какова на вкус сперма. Я видел матерей, которые год не спали, выхаживая своего ребенка, и видел матерей, которые воровали в больнице стиральный порошок. Я видел отцов, пропивавших деньги, собранные мною на лечение их детям. И я видел отцов, работавших день и ночь, чтобы собрать деньги детям на лекарства, не выдерживавших работы и умиравших от разрыва сердца. Я видел мальчика, повесившего у себя над больничной койкой плакат «Спасите меня!», и я видел врача, может быть, лучшего детского врача на свете, который не смог этого мальчика спасти. За эти десять лет у меня накопилось много вопросов к людям, к государству и к Богу. Мне нужен кто-нибудь, кто на эти мои вопросы ответит или хотя бы поговорит со мной об этом, вздохнет со мной об этом и похлопает меня по плечу, чтобы я снова нашел в себе силы на этих детей смотреть.

Да, мне помогали. Тысячи людей в ответ на мои тексты о больных детях присылали на лечение этих больных детей деньги. Я благодарен им искренне. Но я и виноват перед ними. Я полагаю, что часть моего отчаяния посредством рассказанных мною историй передалась и моим читателям, жертвователям, принимавшим участие в судьбах описанных мною детей.

Я полагаю, что нам нужны утешение и поддержка. Мне, читателям, откликнувшимся на мои просьбы, врачам, чьи возможности не безграничны, родителям, чьи силы на исходе. Нам нужны утешение и поддержка.

Пару лет назад во время благотворительного концерта «Подари жизнь», сценарий которого писал я, на сцену поднялся Сергей Юрьевич Юрский. Его не было предусмотрено в сценарии. Он процитировал Толстого: про то, что люди в темноте ни за что не смогут собраться вместе, если будут искать друг друга, но если каждый пойдет к единственному источнику света, то все соберутся вместе сами собой. Выступление Юрского было коротким, а я сидел в зале и думал, сколько же раз за эти десять лет мне не хватало именно этих слов. Я думал, что вот в тот день, когда я ехал из среднерусского города от обожженного мальчика, и резиновые дворники сметали дождь с лобового стекла, а слезы и сопли я стирал со щек рукавом, и мне казалось, что я один тут на мокрой ночной дороге – в тот день как бы мне нужны были эти слова Юрского.

А в другой раз на веселой вечеринке Юра Шевчук, с которым мы вовсе не были знакомы, подошел ко мне, потрепал по плечу и сказал: «Молодец, старик, ты упираешься». И насколько же мне с тех пор легче упираться. И людям, читателям, отравленным моими историями, насколько же легче было бы верить в действенность своих благотворительных взносов, если бы Юра Шевчук сказал им: «Молодцы, вы упираетесь».

И вот я составил список. Я составил список людей, к которым мне хотелось бы обращаться за поддержкой и утешением всякий раз, когда от отчаяния опускаются руки, то есть всякий раз, когда я пишу для Российского Фонда Помощи. Их пятнадцать человек. Мне кажется, они добрые и мудрые люди. Мне кажется, они не откажут.

Теперь, повидавшись с очередным тяжело больным ребенком, я буду обращаться к одному из этих людей -- поговорить, спросить объяснений и советов. Мне кажется, они могут посоветовать, как примириться с жизнью, где невинные дети жестоко страдают ни за что, где родители спасают из горящего дома сначала шубу, а потом ребенка, где государственный реестр определяет, кому жить, а кому умереть. Мне кажется, они, эти добрые и мудрые люди, во всяком случае, могут потрепать меня и увлеченных мною читателей по плечу и сказать: «Молодцы, вы упираетесь».

Теперь я буду публиковать интервью этих добрых и мудрых людей вместе с историями о тяжело больных детях.

Таков мой новый проект.

 Встречались тут давеча с Амбиндером обсуждать новый проект, который в дополнение к Коммерсантовскому я сделаю, конечно, но надорвусь. И вдруг Аминдер объяснил, почему на Коммерсантовских страницах не публикуется номер счета, на который следует переводить деньги, а публикуются только контакты фонда. Это маркетинговое исследование своего рода. Амбиндеру нужно, чтобы благотворители звонили в фонд, а он задавал бы им вопросы: почему именно этому ребенку помочь захотел? Почему ребенка с пороком сердца жалко, а горбатого не жалко? Какая фраза в тексте зацепила? Как часто хочет давать деньги: один раз, или раз в полгода, или раз в месяц? Российский фонд помощи устроен ведь не ради несчастных детей, а ради счастливых или, во всяком случае, здоровых и обеспеченных читателей -- чтобы знали, кому и как помочь. Клиенты фонда -- не больные дети, а благотворители, которым надо предоставить достоверную и эмоциональную информацию о страждущих, а потом предоставить отчет.

 Вот мы собрали на Аделину денег значительно больше, чем нужно. Спасибо всем, кто участвовал. Но скажите теперь: что с лишними деньгами делать? Вариантов, грубо говоря, два:
1. Можно открыть ей счет, сложить деньги туда и ждать, что ей понадобится в будущем, потому что наверняка же понадобится что-нибудь. Здесь проблема в том, что освоить эти деньги надо в течение года, иначе они перестанут быть благотворительными и станут облагаться налогом. И деньги то Аделине понадобятся, конечно, но вряд ли в течение билжайшего года -- реабилитация долгая.
2. Можно передать деньги другим детям Российского Фонда Помощи. Возможно это справедливо, потому что всю прошлую неделю Аделина отвлекала на себя внимание наших благотворителей, и другие дети, чьи истории мы публикуем в подверстке, не получили ничего.
Как вы думаете?

 Иногда мне пишут письма. Не электронные, а обычные письма на бумаге. Как правило, их пишут сумасшедшие: предлагают какой-нибудь проект по переустройству мира, требуют, чтобы я прочел рукопись их романа, добился публикации их мемуаров (три листка биографических данных, заканчивающихся словами: "Всю жизнь я прожил честно"). Обычно я не отвечаю. Но случается и ответить в порыве необъяснимого благодушия.
Примерно год назад мне написал пожилой человек Василий Григорьевич Н. В письме своем он просто хвалил мою книжку и на всякий случай оставлял свой домашний адрес и телефон: без всякой цели, просто так. И я почему-то позвонил. Мы поговорили минут пять и я пригласил его, если будет на Тверском бульваре (я работал тогда на Тверском бульваре), захаживать ко мне в редакцию. Он зашел на следующий же день. Милый старик. Мужчины никогда не кажутся мне красивыми, только в старости. В старости -- да. Мы выпили по чашке чая, и секретарша Анечка сфотографировала нас фотоаппаратом старика, а я сфотографировал старика с Анечкой.
С тех пор прошел год. И Анечка уже не работает там на Тверском бульваре, и я не работаю. И вот сегодня мне позвонил Василий Григорьевич Н. Сказал, что трижды посылал на адрес редакции нам с Анечкой фотографии, и трижды письмо возвращалось обратно. Спросил новый адрес. Сообщил, что недавно у него был инсульт, что двадцать дней он пролежал в больнице, а теперь поправился и снова дома один. Один. Один.
Что Ты делаешь с нами, Господи?

 Моя статья "Половина Девочки" в Коммерсанте вызвала шквал обращений в Российский Фонд Помощи, шквал денег, которые все еще поступают на выделенный для Аделины счет, но и довольно бурную и гневную дискуссию. Смысл дискуссии (не могу поставить ссылку, автор дискуссию эту в своем ЖЖ стерла) заключался в том, что Панюшкин, дескать, скотина совершенно охренел: как он смеет разглашать про девочку интимные подробности. Мне то казалось, что я большинство интимных подробностей про девочку скрыл, рассказав только самые необходимые. Но автору гневного поста и многим еще людям казалось иначе.
И вот что я вам скажу -- у них были основания обвинять меня в недостаточной деликатности.
Я двенадцать лет пишу о больных детях каждый месяц. И я всерьез полагаю, что всякий раз вторгаюсь в их интимную жизнь. Иногда больше, иногда меньше. И я не знаю способа писать о больных детях, не вторгаясь в их интимную жизнь. Вернее такие способы есть, но тогда деньги не собираются.
Я всегда нахожусь в состоянии принципиальной трагической раздвоенности: с одной стороны, я имею дело с врачебной (как минимум) тайной, с другой стороны, у меня -- средство массовой информации. Это парадокс -- массовая информация о тайне.
Передо мной всегда стоит вопрос, насколько мне можно влезть в чужую интимную жизнь, чтобы это вызвало общественный отклик. И я всегда действую вслепую, наощупь, никогда не знаю ответа на этот вопрос.
Я готов немедленно уступить эту работу всякому, кто знает, как сделать ее лучше, чем я.

 Вот написал в Коммерсанте про девочку, говорят, сорвал в Коммерсанте верстку, потому что все верстальщицы рыдали. История действительно п...ц

http://www.rusfond.ru/

 Я придумал новый проект -- благотворительный, который основываться будет на интервью с безусловно порядочными и мудрыми людьми. Понимаете, мне нужны моральные авторитеты. Причем моральные авторитеты, известные большому количеству людей. Я ломал голову вчера весь вечер и придумал только пятнадцать человек. Которые суть:
1. Сергей Юрский
2. Юрий Норштейн
3. Григорий Чхартишвили (Борис Акунин)
4. Лия Ахеджакова
5. Виталий Гинзбург
6. Вера Миллионщикова
7. Отар Иоселиани
8. Чулпан Хаматова
9. Людмила Улицкая
10. Дина Рубина
11. Людмила Алексеева
12. Юрий Шевчук
13. о. Александр Борисов
14. Валентин Гафт
15. Петр Фоменко

Заметьте, бизнесмена ни одного. Зимина не предлагать без предварительного подробного изучения истории его бизнеса.
Политика -- ни одного, даже и при всей моей симпатии к Горбачеву.
Военного ни одного. Ни одного народного героя нету теперь в России. Ни Багратиона тебе, ни Скобелева.
Составив этот список моральных авторитетов, я подумал, что двадцать лет назад он был бы раз в пять длиннее. И там были бы Лихачев, Аверинцев, Пиотровский старший, а не младший... Папанов, Леонов, Смоктуновский... академик Сахаров был бы в этом списке!!! Больше, в разы больше было двадцать лет назад отчетливо порядочных, мудрых и при этом популярных людей.
А еще через пять лет мой список сократится втрое, потому что большинству людей в моем списке если не за восемьдесят, то за семьдесят.
Пять человек приличных останется в России к 2020-му году.
И рассуждать публично о смысле жизни будут женщины легкого поведения и прочая раскрученная телевизором шелупонь.